Французы разлюбили Бегбедера | И полюбили Акунина

64

Какой культурный город Париж! Кажется, половина парижан — на  книжной ярмарке, половина — в Музее д’Орсе, на собрании обнаженок Дега. Россия и Франция — те страны, в истории которых писатели традиционно играли огромную роль. Поэтому, возможно, на 32-м Парижском книжном салоне такое столпотворение.

Главная для нас сенсация Парижского салона-2012. Приехавшие писатели Захар Прилепин и Борис Акунин затмили по популярности якобы самого модного во Франции Фредерика Бегбедера! Послушать их и примкнувшего к ним Андрея Геласимова пришло не менее 400 человек, а Бегбедера — хорошо если 250!

За автографами к Бегбедеру собралось человек 60 от силы. А очередь за автографами Эрика-Эммануэля Шмитта, автора книг «Оскар и Розовая дама» и др., тянулась два с половиной часа! Все французы и француженки молча знают, что их любимый писатель нетрадиционной сексуальной ориентации. Но это их не смущает, они трепетно протягивают книги и признаются, признаются, признаются ему в любви. «МК» обратился к Эрику-Эммануэлю Шмитту с вопросом: какова роль писателя в современной Франции?

 

Эрик-Эммануэль Шмитт.

фото: Вера Копылова

 

— Франция — немножко сумасшедшая страна в том смысле, что она очень любит писателей. Точно как Россия. От писателя многого ждут. Сегодня читать значит быть в сопротивлении меркантильному, показному миру. Люди стремятся к чтению из очень глубоких побуждений. Чтение учит перестраивать себя. Хороший роман позволяет бороться с усталостью от жизни, от общества, дает возможности двигаться дальше. Люди читают, чтобы снова вернуть себе счастье жизни.

— В России литература всегда — и, кажется, сейчас опять — имеет политический смысл. А во Франции?

— Во Франции сегодня ангажированность писателя больше моральная, чем политическая. Каждый писатель предлагает свою концепцию видения мира. После всех ужасных лет, когда не было хороших писателей, когда Сартр защищал коммунизм и ждал, когда тот придет, а Камю был оскорблен потому лишь, что дистанцировался от политики, — политизация культурной и литературной жизни стала основой.

 

Эрик-Эммануэль Шмитт.

фото: Вера Копылова

 

Итак, посмотрим на русский стенд, где в основном книги, переведенные на французский. Разумеется, классика, детская литература (часто в переводах Михаила Яснова), история ХХ и XIX вв. (самые дразнящие персонажи — Николай II, Сталин, Ходорковский, Политковская), искусство. Современная литература — о да! Улицкая, Рубина, что удивительно — детективщик Андрей Курков и гламурщица Оксана Робски. Здесь можно купить «Петровку, 38» Вайнеров за 8,40 евро и «Пастернака» Дмитрия Быкова за 35 евро. Но продавцы рассказали, что чаще всего покупают Акунина и Прилепина. Так и есть. Бесед, встреч и «круглых столов» с писателями множество, люди ловят каждое слово. Сдержанность Акунина схлестывается с бурлением Прилепина, и каждый раз получается невероятно интересно. Особенно разговоры о политике!

Захар Прилепин: «В России должна была произойти революция, но не произошла. Сегодня в России политика — фельетон, Путин — карикатурная фигура. Все говорят, что Путин нагнал страху на Европу, но у США 600 военных баз, а у России — 2. Писать о сегодняшней политической жизни эпос или большой роман неинтересно, эти люди не являются персонажами большой истории. Если я упомяну в книге Медведева, через 10 лет никто не вспомнит, кто это. Власть обращается не к 1 млн. несогласных, а к тем 90 млн., которые смотрят ТВ».

 

Эрик-Эммануэль Шмитт.

фото: Вера Копылова

 

Понимают ли французы, читая романы Захара, его нерв, социально-личностный запал? Этот вопрос — Жоэль Дубланше, переводчице Прилепина.

— Мне трудно было переводить. Я начала с «Патологий», это книга прекрасная, крепкая, жестокая... А я женщина абсолютно нежестокая! Тогда я сказала себе: если я живой выберусь из этого перевода, значит, я сильная. И все говорят, что это — извините — хорошо переведено. Читается свободно, легко! Даже если есть насилие. Переводчик чувствует своего автора. Ведь Захар — совсем не то, что он о себе говорит. Здесь, на ярмарке, его спрашивают: «Почему вы пошли в Чечню?» Я-то знаю почему. Первая война в Чечне — 1994–1996 годы. А в 90-мя была в Москве. Был голод, в магазинах не было ничего! Ему был 21 год, он хотел жить! Пошел воевать, чтобы ему платили деньги! Чтобы выжить! Но во Франции многие его воспринимают поверхностно, они не хотят углубляться.

 

фото: Вера Копылова

 

Вопрос Борису Акунину:

— Чем вы объясняете вашу популярность во Франции?

— Я не могу похвастаться сумасшедшими продажами во Франции. Может быть, одна книжка у меня продалась в количестве 100 тысяч экземпляров. Это для Франции очень много. Другие меньше. Но Франция мне ужасно нравится, она мне близка по настроению и отношению к жизни. Французы очень правильно живут, нам есть чему у них поучиться: получать радость от жизни, не вываливать на окружающих свои беды и проблемы — то, что мы в России так любим делать, — и не нести себя по жизни с такой звериной серьезностью и тяжестью.

— Недавние события, ваше активное участие в оппозиции — повлияло ли это на вас как на писателя? Не станут ли ваши новые романы политическими теперь?

— Вряд ли. Я в политике дилетант и никогда уже не стану профессионалом. Но повлияли, конечно, это для меня сильное эмоциональное потрясение, и, как у всякого писателя, это немедленно отражается на письме. Я заканчиваю первый серьезный роман в своей жизни. Он не связан с Болотной и Поклонной напрямую, но внутренняя психологическая связь есть. Трудный для чтения роман, мои обычные читатели читать его не захотят.

 

фото: Вера Копылова

 

Вручая ему и поэту Ольге Седаковой орден министерства культуры Франции, министр Фредерик Миттеран говорил о них, об искусстве и жизни полтора часа! К слову, поэзия — отдельный пласт, ее представляли Ольга Седакова и Лев Рубинштейн.

— Лев Семенович, насколько в современной Франции любят поэзию?

— Так же, как в России. Хотя слово poesie здесь высоко котируется, оно, как часто бывает, не по назначению используется: «поэтическая погода» и другие архаические смыслы. Все мои знакомые поэты-французы жалуются, что публики нет, что на всех фестивалях поэты друг друга слушают. Но есть внешняя интеллигентная почтительность. Если меня кому-то представляют, говоря «русский поэт», то сразу: «О! Поэт!». Но за этим ничего не стоит.

Я к этому всегда относился без катастрофических обертонов. Слишком широкое распространение чего-либо, будь то поэзия или религия (что мы наблюдаем у нас), ни к чему хорошему не приводит. В глубоко советское время один священник мне сказал: «Хорошо, что у нас так мало прихожан». — «Почему?» — «Потому что это верующие».

 

фото: Вера Копылова

 

— Для вас концептуализм как явление сейчас актуален?

— Только в историко-культурном смысле. Когда я пишу прозу или социальную эссеистику, я ловлю себя на том, что иногда использую приемы, которые я выработал для себя в те времена, когда был концептуальным поэтом. Но концептуализм как движение — исторический факт. Концептуалисты есть, а концептуализма нет.

Вера Копылова, Московский комсомолец