Вопрос о ядерном оружии в Турции не возник внезапно. Он периодически всплывает в публичном пространстве — в интервью, речах, телевизионных дискуссиях — но почти всегда в форме намёка, риторического вопроса или полуулыбки.
На прошлой неделе такой момент снова произошёл: ведущий напрямую спросил главу МИД Хакана Фидана, нужно ли Турции иметь ядерное оружие. Министр задумался, нахмурился и вместо ответа улыбнулся. Ведущий предпочёл сменить тему .
Эта пауза и стала информационным поводом. Но причины глубже.
Иранский фактор
Контекстом разговора была иранская ядерная программа. Фидан в том же интервью заявил, что у Ирана нет ядерной бомбы и нет данных о том, что Тегеран её создаёт. Он напомнил о фетве духовного лидера Ирана, объявившего создание ядерного оружия харамом. Однако при этом признал: Иран продолжает обогащение урана и находится под санкционным давлением .
Возникает вопрос: если Иран официально не создаёт бомбу, но наращивает ядерную инфраструктуру, как должна реагировать Анкара? В турецкой прессе всё чаще обсуждается сценарий региональной гонки вооружений. Дополнительным раздражителем стали публикации о возможной передаче Пакистаном ядерных технологий Саудовской Аравии. Даже если это лишь слухи, сам факт их появления усиливает тревожный фон .
Риторика Эрдогана: «Почему не у нас?»
Заявления о «моральном праве» Турции на ядерное оружие звучали и раньше. Семь лет назад президент Реджеп Тайип Эрдоган говорил: если у США, России и Израиля есть ядерные боеголовки, почему Турции должно быть запрещено иметь подобное вооружение? «Я этого не принимаю», — заявлял он тогда .
Эта логика апеллирует к идее суверенного равенства и стратегической автономии. Турция — региональная держава, член НАТО, с растущей оборонной промышленностью. Внутри страны такая риторика воспринимается частью общества как символ «большой Турции», не зависящей от внешних ограничений.
Однако важно различать риторику и стратегию.
Реальные возможности и ограничения
Согласно докладу ПИР-Центра, на который ссылаются турецкие аналитики, ядерные амбиции Анкары оцениваются как преимущественно риторические. Разговоры о «моральном праве» трактуются как инструмент повышения ставок в переговорах, а не как признак готовящейся военной программы .
Отмечаются и объективные ограничения:
— высокий внешний долг и зависимость от внешней торговли;
— уязвимость перед санкциями;
— зависимость от НАТО и сотрудничества с США;
— отсутствие непосредственной ядерной угрозы;
— приоритет развития конвенциональных вооружённых сил.
Экономические показатели делают возможные санкции особенно болезненными. Кроме того, Турция подписала большинство международных договоров по нераспространению. Выход из этой архитектуры означал бы серьёзную международную изоляцию и срыв проектов мирного атома .
Внутриполитическое измерение
Ядерная тема работает и как инструмент внутренней мобилизации. В условиях региональной нестабильности и соперничества с Саудовской Аравией за лидерство в исламском мире разговоры о стратегическом потенциале усиливают образ Турции как самостоятельного центра силы.
Но показательно, что даже обсуждая действия Ирана, Фидан подчеркнул непонятность продолжения ядерной работы в условиях санкционного давления . Это скорее сигнал о прагматичном расчёте, чем о намерении повторить иранский путь.
Почему именно сейчас?
Совпало несколько факторов:
- Активизация дискуссий вокруг Ирана.
- Слухи о саудовско-пакистанском ядерном взаимодействии.
- Рост региональной турбулентности.
- Потребность продемонстрировать стратегическую самостоятельность.
Всё это создаёт фон, при котором вопрос «а почему не у нас?» вновь оказывается на повестке.
Однако на данный момент разговор о ядерном оружии в Турции остаётся скорее политическим сигналом, чем проектом. Пауза Фидана в телеэфире — это, возможно, и есть точное отражение турецкой позиции: сохранять неопределённость, не переходя черту.
Да, этот аргумент логично вписывается в общую картину — и он, по сути, является главным стратегическим триггером.
Логика «вынужденного ответа»
Пока ни Иран, ни Саудовская Аравия официально не обладают ядерным оружием, у Анкары нет формального повода пересматривать свою позицию. Но если в регионе появятся две ядерные державы — Тегеран и Эр-Рияд — ситуация изменится качественно.
В этом случае Турция окажется единственной крупной региональной державой без ядерного потенциала. Баланс сил сместится, а аргумент о «стратегической автономии» приобретёт уже не символическое, а практическое значение.
Особенно чувствительным для Анкары будет сценарий, при котором:
- Иран получает бомбу;
- Саудовская Аравия отвечает симметрично (через собственную программу или внешнюю поддержку);
- США демонстрируют снижение прямых гарантий безопасности региону.
Тогда вопрос для Турции перестанет быть идеологическим и станет вопросом безопасности.
Анкара традиционно делает ставку на НАТО. Но в условиях меняющейся мировой архитектуры часть турецкого истеблишмента всё чаще задаётся вопросом: достаточно ли коллективных гарантий, если регион перейдёт в режим ядерного сдерживания?
Турция как «третья опора»
Есть и ещё один фактор. Турция воспринимает себя как самостоятельный центр силы — не придаток Запада и не часть шиитского или суннитского блока.
Если в исламском мире появятся две ядерные державы — шиитский Иран и суннитская Саудовская Аравия — Турция может оказаться перед выбором: либо принять новую иерархию, либо попытаться восстановить баланс через собственный потенциал.
Именно в этом контексте звучат прежние слова Эрдогана о «несправедливости» ядерного неравенства .